Кайсын оставил нам свои признания

Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения народного поэта Кабардино-Балкарии, лауреата Государственной премии РСФСР им. М. Горького, Государственной премии СССР и Ленинской премии. Мы публикуем материалы, посвящённые нашему великому поэту. Вдохновенная лира его продолжает звучать в сердцах миллионов читателей, пробуждая «чувства добрые», врачуя раны, даруя надежду.
Зная Кайсына достаточно близко на протяжении двух десятилетий, с уверенностью могу сказать, что бесперспективна попытка некоторых мемуаристов канонизировать его как святого, аскета или фаната поэтического труда. Кайсына очень трудно вставить в некую рамку традиционного канона: его лик, увенчанный лавровым венком, не вяжется с подлинно человечным обликом, ибо Кайсын – нечто большее, чем мемориальная слава. Он – человек с рокочущим, как горный водопад, голосом, земной, не светский, максимально приближенный к народу, его мыслям, заботам, мироощущению.
Трудно представить его, «пахаря и каменотёса», в классическом вечернем фраке с бабочкой, с подчёркнутыми манерами фата или паркетного шаркуна. Он вписан в жизнь, как вписан в горный пейзаж воспетый им раненый камень, словно библейский сколок мироздания нашей Вселенной.
Именно Кайсын сумел сотворить из раненого камня эстетический идеал, возвысить и воспеть его как образ нашей Родины – многострадальной и бесконечно любимой. Широкая амплитуда его лирических распевов живёт в нашем сердце, и как колокол звучат мерно и чеканно произносимые им строки: «Я над раненым камнем стоял...» или «Я – поэт многострадального народа...», или «Я видел, как селенья догорали...»
С момента возвращения балкарцев из ссылки Кайсын Кулиев по праву становится центральной фигурой литературного процесса. Вокруг него собралась и сплотилась «могучая кучка» литераторов, которая взяла на себя всю моральную и художественную ответственность за возрождающуюся балкарскую литературу. Именно Кайсыну и его сподвижникам судьба уготовила роль восстановителей распавшейся связи времён.
Это было время, когда балкарские поэты с любовью относились друг к другу, а мы, молодые, гордились ими, как и положено гордиться своими наставниками. Над многоголосьем, над поэтической полифонией звучал, потрясая и удивляя, будоража и вдохновляя, голос Кайсына. В студенческих аудиториях эхом разносилось каждое слово поэта. Мы, юные, жили его стихами, скандировали: «Балкария на поднятые плечи накинула, как бурку, облака!» Слова о маленькой возрождающейся Балкарии в те годы звучали как о некоем планетарном явлении. И за это спасибо Кайсыну.
От стихотворения к стихотворению крепчал, набирая силу, кулиевский голос, покоряя всё больше и больше сердец, беря в плен всё новые и новые читательские континенты. Эстетика Кулиева становилась эстетикой многих, горизонты её влияния, ширясь, удерживали в магнитном поле притяжения душу и простой крестьянки, и взыскательного художника. Он стал поэтом каждого и всех, утвердив в беспримерном творческом напряжении эстетику борьбы, конечной целью которой была, есть и будет победа добра над злом.
Проникающий в заветные тайники души человека острый взгляд поэта заставлял каждого, кто соприкасался с его лирикой, думать, что для него нет тайн, недоступных и непостижимых. Его взгляд – всепроникающий луч, в свете которого видна трепетная, чуткая и отзывчивая природа человека. Он жил и умирал со своими героями, а значит, жил и умирал с теми, кого мы любили. Он не боялся жизни и не раз встречался со смертью. Был баловнем её и узником, перед его широко открытыми глазами то нежно шелестела цветущая ветвь алычи, то угрожающе бесновалось смертоносное небо. Он растворялся душой и телом на медоносном лугу, созерцал медленный и величавый ход лунорогих быков и испытывал судорожную боль раненого камня. Провозгласил десятки поэтических формул, прозвучавших для нас как трогающие душу откровения. Утвердил нас в мысли, что жить нужно удивляясь, что лучшее ещё впереди.
Он стал близким читателю и потому, что никогда не делал попытки обойти острые углы бытия. И чем ярче обнажал суть вещей и явлений, тем больше мы, читатели, доверяли его лирическому герою, тем легче и без промедления позволяли себе отдаться воле волн кулиевского мироощущения. Эти волны поднимали нас на высокий гребень эмоций и низвергали к подножию рождения чувств.
Понюхавший пороха войны и знакомый с животворным ароматом плодоносного кома земли, явивший нашему взору прелесть обычной бытовой картинки с женщиной, творившей тесто, и мальчиком, скачущим на ослике, обративший наше внимание на солнечные платаны и кизиловый отсвет, воспевший самые обыденные явления, уголки жизни с пафосом, доселе нам незнакомым, он раздвинул эстетические горизонты каждого из нас, научил больше и лучше понимать, видеть и слушать мир в себе и вокруг.
Посмотрите, так ли уж красив в традиционном человеческом представлении серый, одинокий, поросший мхом камень? Наверное, нет. Но замеченный художником и просвеченный вдохновением творца, он становится неким привлекательным атрибутом, выхваченным из повседневности, эстетической ценностью, красотой. Нас уже не отталкивают его «морщины», не пугает молчание, не отвращают глубокие раны, следы пуль на его «теле», лохмотья мха на шершавой поверхности. Раненый камень – это воплощение красоты.
Одухотворенность художника, его умение преодолеть земное притяжение и найти в обычном необычное, выделить из общего частное и донести его до нашего сознания как нечто исключительное – Кайсын сумел достичь высоты души.
Он был всеобъемлющим, как сама природа, как время и пространство, и добр, как библейский бог. Он был выше всего, что уводило бы его в националистические тупики, дружил с поэтами и писателями многих народов, притягивал сердца и помыслы нашей Кабардино-Балкарии, сердца людей планеты. Его читали, да, именно читали, знали наизусть, старались не пропустить новые сборники, с захватывающим интересом слушали его выступления. Он никогда не обманывал ожидания своих читателей, его слова звучали как откровение и пророчество. Многие ли его собратья по перу могут похвастать тем, что знают не просто их имена, а именно произведения? Кайсын же читаем и почитаем своим и другими народами, он как вечнозеленый мирт – древо жизни, отрада глаз и души.
Известно, что он приходил на помощь, когда было трудно нашему брату-писателю. Из Союза писателей на официальных бланках он нередко посылал издательству просьбы: «Прошу помочь с изданием книги трудно живущему старейшему члену Союза писателей...»
Кайсына сложно было застать в кабинете одного: его постоянно и, как мне казалось, бдительно охраняли поклонники и собратья по перу, ходоки и ходатаи, начинающие поэты и поэтессы. Многие из них домогались его протекции в решении своих проблем, просили замолвить за них словечко или написать несколько предложений о дебюте или очередной книжке.
Кайсын не отказывал соискателям, но, предваряя книгу иного графомана, подчеркивал не художественные достоинства сборника (их не было), а варьировал фразу, что, дескать, данный автор – «очень хороший человек». Однако получившим подобное вступительное слово было важно лишь одно – поразить своих читателей именем Кайсына, «благословившего» его творение...
В моей памяти Кайсын остался человеком, самозабвенно любящим жизнь, безраздельно преданным своим пенатам – Чегему, Балкарии, миру людей. Восторженный и способный на праведный гнев, порой подвластный пацифистским настроениям, положивший немало сил для спасения мира любой ценой на вечно бурлящем Парнасе, он был для всех нас нравственной опорой. Его любили все, его благосклонности жаждали, его ревновали. Он же был другом тех, кто казался ему добрым и искренним, честным и благородным.
Кайсын Кулиев часто уезжал из Нальчика и всегда возвращался. Он приходил, как праздник, и, приветствуя, при встрече одаривал каждого широкой улыбкой, на ходу решал вопросы издания книг, хлопотал о приёме в Союз писателей, помогал с квартирами, делал дружеские жесты – был тем, в ком любой из нас мог найти участие и сопереживание.
Работать с Кайсыном-поэтом было легко и просто, он не подавлял, не становился в величественную позу, не диктовал, как и что делать для очередного сборника. Мне довелось готовить к изданию ряд его книг на родном языке: «Вчера и сегодня», собрание сочинений в трёх томах и венчающую его жизнь книгу, подобную вселенскому крику «жить!», «Утро и вечер».
Что ещё поражало меня в Кайсыне? Пожалуй, гуманистическое мышление, выраженное столь просто и естественно, что порой озадачивало. Позже я поняла, что Кулиев – явление подлинной человечности и поэзии. Кайсын – человек и поэт – вобрал в себя весь подлунный мир: только он мог позволить себе сотворить поэзию из трогательной веточки алычи, из осколка месяца, плещущегося в воде, из тихой игры реки в полуденных затонах, обыденного снега, укутавшего крыши в Чегеме, из живительного дождя, клинка и розы.
Мы знали Кайсына, способного вынести великие страдания и броситься в омут великих страстей. В чувствах к женщине он был чужд «стилизованной петрарковской» любви, он был способен принести на её алтарь всего себя без остатка. И в то же время, читая его рукописи, я видела живого человека, радостного без слепоты, печального без отчаяния, любящего красоту, но никогда не отделяющего пути искусства от трудной, широкой и вместе с тем длинной, всегда запутанной дороги жизни.
Кайсын – поэт эпохи и народа, который слишком хорошо узнал, что такое война и унижение, отлучение от родины, но его сердцу не свойственны ни фанатизм, ни даже полнота мистических чувствований. И это придаёт его стихам мягкость и грусть. Ведь Кайсын не обличал и не прославлял, он лишь оставил нам свои признания.
После Кязима Кайсын – самый балкарский поэт, в его стихах я нахожу многое из того, что мне самой довелось пережить и передумать, и еще многое, поднимающееся над границами времени и пространства.
Некогда Гюго говорил о Вольтере: «Каким было его оружие? Оно легко, как ветер, оно сокрушает, как молния». Это относится и к Кайсыну.

Светлана Моттаева

Источник: http://kbpravda.ru/node/18941